Про Шангри-Ла, Новую Гвинею и смысл жизни.

По крыше стучит убаюкивающий дождь. Сколоченный на скорую руку деревянный дом Саймона погрузился в сон. В соседних комнатах мирно спят два наших гида и целая бригада носильщиков. Судя по раскатистому храпу, все выбились из сил. Теперь, в относительной безопасности, мужчины наконец-то позволили себе расслабиться. Один только Саймон тихо ходит по дому, проверяет затворы на дверях и окнах. Я слышу, как скрипят доски под его тяжестью. Мы его гости, и он беспокоится за нас.

Я лежу на циновке прямо на дощатом полу в комнате без мебели, зябко кутаюсь в грязный, сырой спальный мешок. В углу догорает свеча, рядом — на соседней циновке — сладко посапывает моя лучшая подруга и самый главный товарищ по экспедициям — Светлана. Только сейчас я начинаю осознавать, что все закончилось, но мой мозг и мое тело до сих пор начеку, и я прислушиваюсь к любому шороху за стенами комнаты. Еще вчера в это время мы решали, как будем ночью в кромешной тьме, посреди непроходимых джунглей уходить от агрессивно настроенного племени...

11 дней назад

Спешно пакуем сумки для экспедиции. Через пару часов мы отправляемся в Папуа — Новую Гвинею. Поход предстоит не из легких, ведь мы собрались жить на деревьях посреди тропического дождевого леса, в домах членов племени короваи, либо в разбитых нами палатках.

В таких условиях просто необходимы водонепроницаемые сумки, достаточный запас сухой, теплой и комфортной одежды, резиновые сапоги, пара комплектов удобной обуви, запас средств личной гигиены, медикаменты абсолютно на все случаи жизни, одноразовая посуда, еда, термосы, надежный перочинный нож, фонари, спальные мешки, полотенца, набор пакетов разных размеров. Там, куда мы направляемся, одежда сыреет моментально, и высушить ее практически невозможно. Раны и порезы заживают с трудом. Приходится просчитывать и продумывать каждую деталь багажа, потому что в путешествии мы будем всецело зависеть от того, что взяли с собой.

Местный туроператор запугивает нас, рассказывая о страшных болезнях, ядовитых джунглях и диких людях. Но мы настроены решительно. Более того, эта поездка должна стать переломной в моей карьере travel-фотографа, ведь я собираюсь снять документальный фильм. Для этой цели я везу с собой профессионального оператора и огромное количество различной аудио-, видео- и фототехники.

Точка отправления — Бали. Нас ждет ночной рейс с двумя остановками и одной пересадкой.

Боже, никогда у меня еще не было такого сложного перелета! Прямо перед путешествием я подхватила вирусную инфекцию, и весь полет, помимо высокой температуры, меня преследовала тошнота. Через 10 часов пути, полностью обессиленная, я падаю на кровать в номере отеля Baliem Pilamo в Вамене. Но у нас очень плотный график, и времени на отдых нет. С трудом заставляю себя подняться, проверяю технику и снова в путь. Сегодня нам предстоит посетить холмы Напуа и познакомиться с культурой племени дани.

Даже несмотря на жуткую слабость, я испытываю некий эмоциональный подъем. Я так долго шла к этому, что теперь никакие обстоятельства не сломят моей решимости. Вообще, посещение Папуа — Новой Гвинеи было для меня практически несбыточной мечтой на протяжении 10 лет. Ровно столько я жадно рассматривала на карте эти острова и впитывала любую информацию о них. Я помню, как пару лет назад ко мне в руки попала книга «Затерянные в Шангри-Ла» Зукоффа, Митчелла. С каким же интересом я прочла ее!

И вот сейчас я стою в долине Балием, или как ее еще называют в романе — «Тайной долине», и не могу поверить своим глазам: насколько же точно описал это место автор со слов полковника Рэя Т. Элсмора! Но еще удивительнее то, что за столь длительный период времени здесь практически ничего не изменилось.

Все та же плоская зеленая местность в обрамлении высоких гор, окутанных плотными белыми облаками, все те же маленькие хижины с крошечными ухоженными огородиками. Невероятно, но до сих пор долину населяют такие же голые мужчины с холимом на пенисе и голые женщины в юбочках из травы. Единственное новшество — крошечный аэропорт, благодаря которому здесь появляются путешественники.

Кстати, первые туристы приехали сюда уже в начале 80-х. А наш друг из племени дани Асике Халук рассказывает, как 25 лет назад впервые увидел в небе огромную «стальную птицу». С тех пор он каждый день проделывает двухчасовой путь от деревни Пиджима до аэропорта, чтобы поприветствовать все еще непонятных для него «белых пришельцев». Асике всю жизнь прожил в деревне, он встретил огромное количество самолетов, но так ни в одном из них и не побывал.

Асике мгновенно завоевал наши сердца, и мы незамедлительно решили взять его с собой, чему он несказанно обрадовался и тут же влез в багажник нашей машины. За свою помощь абориген запросил всего лишь несколько пачек местных сигарет. А еще я подарила ему русскую матрешку. Надо было видеть, как хохотал старик, рассматривая деревянных румяных красавиц!

Определить возраст Асике затруднительно. Туземцы не ведут летоисчисление, не празднуют дней рождения и не знают, сколько им лет. Местный гид и верный друг нашего дани Алфит Кулу предполагает, что Асике около 56 лет.

Асике глухонемой, но понимает все без языка и слуха, мы общаемся жестами. Из-за врожденного дефекта в своей деревне он считается «юродивым». Его бросила жена, и у него нет детей. Я спрашиваю пожилого дани, если бы я согласилась выйти за него замуж, то какой калым он дал бы моей семье? Не задумываясь, Асике говорит, что готов отдать за меня 40 свиней. Мне это очень льстит, потому что здесь стоимость свиней доходит до 5000 долларов. Даже по нашим меркам сумма совершенно неподъемная и заоблачная. Так что для местных Асике является богачом.

Мы едем в одну из деревень дани.

Выбор на нее пал не случайно, ведь здесь местные жители бережно хранят 200-летнюю мумию. По пути проезжаем дымящуюся свалку, где бродят люди в поисках чего-либо стоящего. Тут же пасутся свиньи, набивая до отвала и без того огромные животы. 

Очень грустная и символичная картина. Путешествуя, я часто вижу, как люди не ценят и не берегут «дом», в котором живут. К сожалению, в Западной Африке земли просто утопают в горах мусора. И дети играют уже не на зеленой траве, а на дымящих свалках. Посещая такие места и делая там снимки, я призываю людей задуматься над тем, что мы творим с нашей планетой, прекратить бессмысленные войны за чужие ресурсы и спасти то, что у нас еще осталось.

Деревня

Деревня дани — это несколько круглых домов, окруженных высоким забором. Долгое время туземцы вели бесконечные войны, и, видимо, память о тех днях еще настолько свежа, что дани охраняют свои дома, а у всех членов племени есть луки, стрелы и каменные топоры. Между тем многие аборигены носят современную одежду, и только мужчины-ровесники Асике, отдавая дань традициям и предкам, оставляют на теле один холим («котеку» по-индонезийски). Они изготавливают его из тыквы-калебаса. Нехитрое устройство надевают на детородный орган, направляя концом вверх, и привязывают к талии веревочкой, сделанной из травы. Самый большой и нарядный холим, как правило, у вождя племени. У молодежи холимы обычно прямые, а у пожилых — кривые, с закрученным концом.

Многие мужчины дани украшают себя бусами. Некоторые вставляют в нос фрагмент клыка дикой свиньи, а на голову надевают специальный убор, изготовленный из перьев казуара или райской птицы. Но сильнее всего меня удивляют стопы аборигенов. Они выглядят совершенно не по-человечески, более того, напоминают стопы крупных приматов. Плоская подошва с толстыми пальцами, плотно прилегающими к земле, будто специально приспособлена для хождения босиком и выживания в тяжелых условиях непроходимых джунглей.

Женщины практически все ходят топлес. Одни носят юбочки из травы, либо сплетенные из пальмы сагу. Другие надевают юбки или шорты из современных тканей. Иногда они украшают себя бусами, а у нескольких из них я даже рассмотрела католические кресты. Большинство носят на голове самодельные сумки, напоминающие наши авоськи для продуктов, где они хранят весь свой незамысловатый скарб.

Практически у всех женщин искалечены конечности. У многих не хватает по 5–7 пальцев на руках. Причина тому — страшная традиция, когда при потере близкого родственника женщине отрубают фалангу пальца, которую затем хоронят или сжигают вместе с телом погибшего человека. Ужасающий ритуал выглядит так: палец несчастной туго перетягивается и отсекается точным ударом каменного топора. Конечно, туземцы не используют никаких обезболивающих. А когда я спрашиваю их, зачем они это делают, аборигены как бы не понимают смысла моего вопроса — для них этот ритуал естественен и привычен, ведь отсутствие части пальца не является преградой для исполнения женских обязанностей.

Убранство жилищ дани крайне простое. В центре — место для огня, на котором готовят, у которого согреваются и который дает едкий дым, отпугивающий насекомых. Если у хозяев есть сменная одежда, она валяется тут же на полу. Конечно, здесь нет ни душа, ни водопровода, ни санузла. От мужчин и женщин приторно пахнет смесью пота и свиного жира. Спят дани прямо на голом полу. А домашние животные — свиньи и собаки — чаще всего живут в домиках вместе с хозяевами.

Как же меня все это удивило, ведь жизнь дани, какой мне довелось ее увидеть, была точь-в-точь описана участниками катастрофы, по материалам дела о которой и был создан роман Зукоффа, Митчелла. Но ведь те события произошли в 40-х годах прошлого века, а на дворе уже 2015 год! Однако в долине Балием, как в каком-то сказочном мире, время мистическим образом остановилось. И все так же пожилой Асике, просыпаясь рано утром на голом полу, проделывает босиком двухчасовой путь, чтобы еще раз взглянуть на загадочную «стальную птицу»...

В такие моменты я начинаю любить свою работу еще сильнее, и страстно благодарю судьбу за возможность соприкоснуться с другими мирами, которых с каждым годом становиться все меньше, но тем не менее они все еще есть.

Отважные исследователи оставляют позади деревню племени дани и отправляются в дальнейший путь.

Мы покидаем дружелюбную деревню и садимся в машину. Пора отправляться назад, ведь в планах еще поездка за фруктами на местный рынок. По пути нам постоянно попадаются грустные и озабоченные люди, которые куда-то спешат, таща на себе мешки с рисом, небольших свиней, овощи, фрукты. Я спрашиваю гида, куда они все направляются. Он отвечает, что на похороны, и просит у меня разрешения заскочить туда ненадолго. И вот мы отправляемся в гости, где, как мне кажется, будем совсем не к месту.

Двор переполнен людьми. Мужчины и женщины сидят отдельно. Стоит гул голосов. Все-таки это правильная традиция — собираться всем вместе и оплакивать общего, наверняка всеми любимого и уважаемого друга. Наш гид присоединяется к мужчинам, и они начинают горько и громко плакать. Люди причитают на местном языке, но мы понимаем, что они говорят о боли утраты.

Покойный Юстинус Даби более 25 лет был известным проводником. Он являлся лидером ассоциации гидов, принадлежал к племени дани и свободно говорил по-английски. Человек, проработавший всю свою жизнь с людьми и возглавивший не одну сотню экспедиций в джунглях, скончался от малярии. Сегодня друзья пришли его помянуть, похороны состоятся завтра. Завтра же будет отсечен палец его супруги, который кремируют вместе с телом прямо во дворе этого дома. А пока гостей целый день угощают рисом, овощами и даже свининой, что, несомненно, большая роскошь. Все эти продукты приносят сами гости, отдавая дань уважения усопшему. Они же и разделят трапезу, ведь хозяева не имеют права притрагиваться к еде — на протяжении месяца им положено соблюдать специальный пост.

Удивляет способ приготовления свинины: для этого в земле выкапывают яму и застилают ее пальмовыми листьями, затем туда кладут раскаленные камни, а на них — большие куски мяса. Сверху свинину снова прикрывают листьями и горячими камнями. Через 50 мин блюдо должно быть готово.

Мы благодарим хозяев за прием и возможность сделать фотографии, еще раз выражаем глубокие соболезнования, жертвуем небольшую сумму денег и спешно покидаем двор. Следующая остановка — местный рынок.

Чего тут только нет! Овощи, фрукты, сувениры, люди, сидящие прямо на земле, дети, ползающие под ногами покупателей, продавцов и пасущейся живности. Посреди всего этого хаоса я неожиданно для себя нахожу действительно стоящий сувенир — два уникальных ритуальных головных убора, украшенных чучелами райских птиц, перьями казуара и драгоценными раковинами. Конечно же, я сразу начинаю торг. Здесь, как и на любом рынке, нужно торговаться. После 15-и минут бурных переговоров мы определяем цену, устраивающую обе стороны, и вот я — гордая обладательница еще одного диковинного раритета! Теперь можно возвращаться в отель, тем более что на улице уже темнеет.

Небольшой отель Baliem Pilamo — довольно чистое и уютное место. Маленький ресторан практически пуст, лишь один стол занимает небольшая группа туристов. Август считается неподходящим сезоном для посещения Новой Гвинеи, хотя именно в это время здесь проходит фестиваль папуасских племен, и мы опоздали на него всего на пару дней. Гид говорит, что лучше всего здесь с октября по январь, а август — очень сырой и дождливый месяц.

Ранним утром мы отправляемся все в тот же крошечный аэропорт, больше напоминающий ржавый ангар. Тесное помещение без стекол и кондиционеров битком набито путешественниками. Между ними снуют местные дани, пытаясь что-либо сбыть и немного подзаработать или хотя бы раздобыть сигарет. Сюда же прибегает и Асике. Сегодня он грустен — объясняет, что будет скучать и ждать нас обратно. И я вновь очень удивляюсь, как в таких простых, «маленьких» людях может умещаться такая огромная душа!

Мы загружаем наш внушительный багаж в миниатюрный самолет. Сумок явно больше, чем должно быть. Приходится оставить повара.

Переполненное воздушное судно с трудом набирает высоту. От красоты открывшегося с высоты пейзажа захватывает дух, словно я вновь очутилась на страницах романа «Затерянные в Шангри-Ла». Прекрасную долину, раскинувшуюся под нами, сменяет цепь горных массивов. Гигантскими змеями извиваются реки, пересекающие тысячи километров совершенно непроходимых джунглей. Эти места таят в себе опасность. Сотни видов ядовитых насекомых, рептилий и растений, миллионы бактерий, высокая влажность и удушающая жара. Со всем этим нам предстоит столкнуться в ближайшие дни, но мы готовы рискнуть ради встречи с короваи — племенем моей мечты.

Что нас ждет, вернемся ли мы назад целыми и невредимыми? А если возникнут трудности, преодолеем ли мы их достойно? Ни один туроператор не давал нам гарантий безопасности. Более того, мы подписали документ, что обо всем предупреждены. Мы вторгаемся в мир, где совершенно чужие. Теперь все зависит только от нашей физической и моральной подготовки. А силу воли и духа нам придется испытать в этой поездке не один раз и по полной программе.

  

Впереди — самое интересное.

Наш крошечный миссионерский самолет заходит на посадку. Впереди видна утопающая в зелени маленькая деревушка под названием Янирума. На взлетной полосе целое столпотворение: со всех концов деревни бегут люди, и буквально через пару минут здесь собирается все местное население.

Для аборигенов мы — диковинка, такая же, как они для нас. Одни изучают нашу группу с настороженным любопытством, другие отворачиваются при виде объектива моей фотокамеры. Однако явной агрессии нет. Наш проводник умело раздает указания, и вскоре весь багаж, а это чуть менее 500 кг, погружен либо на чьи-то спины, либо на головы. Длинный караван, напоминающий шествие муравьев, уверенно движется к дому Саймона, на другой конец деревни. На пару ночей это ветхое строение станет и нашим домом.

Деревня Янирума состоит из нескольких улиц. В ней проживает около 500 человек, относящихся к трем народностям: комбаи, короваи-бату, короваи. Короваи-бату строят свои хижины на очень большой высоте, тогда как обычным короваям достаточно и семи метров. Племена говорят на разных диалектах, но, в принципе, все научились друг друга понимать и уживаться рядом, хотя конфликты все равно возникают. Однажды мы стали тому свидетелями, но об этом чуть позже...

Из муниципальных учреждений в деревне лишь школа (если ее можно так назвать), недостроенная клиника с простейшими лекарствами, некое подобие магазина. Все дома сооружены правительством и выглядят практически одинаково — сколочены на скорую руку из грубых, необработанных досок. Стекол на окнах нет, как нет и электричества, водопровода, санузла и газа. Дизельные генераторы стоят только в нескольких домах — это удовольствие не из дешевых, по карману единицам. И так забавно наблюдать рядом с хижинами спутниковые антенны, только очень ржавые и полные воды. Это единственный знак того, что деревня вступила вместе со всеми в XXI век.

Нет в этом месте ни действующей церкви, ни книжного магазина, ни киоска с газетами — тут не интересуются новостями остального мира. Впрочем, о его существовании жители Янирумы узнали каких-то 30 лет назад, когда в 1977 году в деревню приехала первая семья миссионеров. Романтики из Голландии мечтали обратить папуасов в христианство, построить первую школу и первый, столь необходимый, госпиталь. Но народ (по всей видимости, родители нынешних односельчан) не захотел терпеть у себя чужаков: на всеобщем сходе было принято решение убить всю семью. Так аборигены и поступили, не пощадив даже детей. Вот и стоит мрачным напоминанием об этой истории большой миссионерский дом, построенный по образцу современных европейских зданий и явно выделяющийся среди других сооружений. 

Туристы появились в Янируме в начале 90-х, и сперва предприимчивые туземцы селили их в том самом печально известном доме. Однако вскоре приезжие стали отказываться там спать. Видимо, их посещали жуткие кошмары, и мысли об аналогичной смерти гнали оттуда прочь. Было решено подселять туристов к местным жителям, и таким образом мы попали к представителю поселковой «власти» — Саймону. Его гостеприимством нам пришлось воспользоваться на несколько ночей.

Простой, немеблированный дом, ничем не отличающийся от всех остальных, состоял из трех крошечных помещений: двух проходных комнат и совсем маленькой кухни с очагом прямо на дощатом полу.

«Удобства» в виде временного санузла были специально для нас сколочены во дворе. А душ... «Душ» был на соседней улице в виде речушки глубиной по колено, впрочем, через неделю в результате обильных дождей она превратилась в полноводное русло реки Дайрам.

Несмотря на аскетичность нашего временного пристанища, жизнь в деревне оказалась довольно романтичной. Вечерами мы ходили купаться на реку, хотя и знали, что там водятся огромные крокодилы. Теперь, после моего дайвинга с нильскими рептилиями в Окаванго, я больше не испытываю страха перед этими чудовищами. Зачастую люди боятся того, о чем не имеют представления.

Затем мы ужинали при свечах, рассказывая друг другу веселые и грустные истории из жизни. И удивлялись, насколько странным образом переплелись наши судьбы: мы оказались втроем за сотни тысяч километров от цивилизации, посреди болот и джунглей, в далеком мире, не знающем ни автомобилей, ни телевидения, ни радио, ни мобильной связи, ни интернета. Простое живое общение нас сближало и делало понятнее друг другу.

Здесь, на краю вселенной, тишину заполняли мысли о вечном, а звезды светили особенно ярко. Ничто не раздражало, а наоборот, радовала любая мелочь. Мы сразу привыкли к вечно следовавшей за нами ватаге детей, которые были рядом, даже когда мы просто сидели дома. А сон на жестком полу под шум дождя казался особенно сладким.

В такие моменты волей-неволей задумываешься: а принесли ли миссионеры счастье населяющим эти места народностям? Ведь, в принципе, люди здесь живут так же, как и раньше, только донашивая чужую одежду, слоняясь без дела и продавая туристам свой необычный жизненный уклад.

Мы изучали быт сельчан, а они изучали наш. В шесть часов вечера здесь темнело, поэтому жители деревни ложились спать рано и вставали с первыми лучами солнца. Уже в полседьмого утра наш маленький дом заполнялся народом. Одни играли на самодельных музыкальных инструментах, другие, не переставая, курили сигареты, третьи о чем-то без умолку спорили. Дополняли этот шум периодически визжащие под половицами свиньи, бесконечно плачущие соседские дети и вечно хлопающая дверь. Поскольку в доме совершенно не было мебели, гости располагались прямо на полу, так же поступали и мы.

Еду для нас готовил наш гид Олфит. Делал он это на импровизированной кухне, прямо на огне. Признаюсь честно, мы ни разу не пожалели о решении оставить повара. Более того, наша трапеза всегда состояла из супа, риса, мяса и овощей. В общем, голодными мы никогда не оставались. Меня всегда умилял процесс приготовления пищи. На «кухне» собиралась целая толпа мужчин, половина из которых просто сидела на полу, курила и, казалось, обсуждала что-то важное. Как правило, среди моих друзей в России такие посиделки на кухне — сугубо женское занятие.

Вообще, в деревне немало слоняющихся без дела представителей сильного пола, тогда как женщинам скучать не приходится. У многих более трех детей, в основном все погодки. У нашей соседки напротив их было пятеро. Самому маленькому — не больше года, а старшему — около девяти лет. Она периодически куда-то убегала, забирая с собой только младшего, остальных запирала одних в доме. Я никогда не видела, чтобы мужчины помогали женщинам хотя бы принести воды. А еще я ни разу не видела, чтобы женщины купали или мыли своих детей. Зато больных малышей здесь предостаточно.

Ребятишки играют на улице без присмотра, игрушек у них нет, только те, что они смогли сконструировать сами. Кто-то забавляется битьем свиней, которых они называют «баби», кто-то катает бревна на палках, некоторые неустанно следуют за туристами или вьются вокруг мужчин. Дети постарше посещают школу, которая состоит всего из двух помещений, располагающихся в ветхом строении.

Даже в условиях тотальной нищеты ученики обязаны носить школьную форму. Как же преображались девчонки в драных майках и штанишках, надевая красные юбочки и белоснежные блузки! Вообще, увидеть белую одежду в этих местах — все равно что увидеть НЛО. Сельчане стирают вещи особым способом: на себе или вынося под дождь. Увы, даже спустя неделю у большинства затасканное белье так и висит на заборе.

Накануне дня «Х» мы уселись на полу с чашками чая для тотальной проверки снаряжения, оборудования, еды и людей. Олфит собрал команду из 12-и крепких мужчин, готовых отправиться с нами в поход. Он рекомендовал их как особо надежных и выносливых. Ведь нам предстояло путешествие в дикие, болотистые и непроходимые тропические леса, где путь, возможно, придется прокладывать с помощью мачете. Аборигены куда более приспособлены к выживанию в таких условиях, они тут родились, выросли, знают местность... а еще, джунгли — место их работы. Многие подрабатывают на рубке леса, который сплавляют по реке в ближайший город.

Мы соглашаемся с выбором Олфита, жмем друг другу руки и, довольные благополучным ходом событий, расходимся спать. Завтра нас ждет Великий, долгий и трудный день. С того момента, как мы переправимся на другую сторону реки, вступим в лес и встретимся лицом к лицу со всеми сложностями и опасностями этих мест, наши судьбы будут полностью вверены в руки Господа.

Путешественники покинули населенные места, теперь впереди — только дикие джунгли.

 Путь

Раннее утро. Сквозь щели в стенах дощатого дома пробиваются первые лучи света. На улице снова предательски идет дождь. И, кажется, ливень только усиливается. Ну почему же сегодня, именно в тот день, когда мы должны начать свой поход в поисках настоящих, диких короваев, погода к нам столь неблагосклонна?

Я с трудом покидаю свой спальник, ведь нужно еще собрать вещи. Как хорошо, что в эту поездку я предусмотрительно взяла мягкие водонепроницаемые сумки. С сочувствием смотрю на нашего оператора, утрамбовывающего свой брезентовый вещевой мешок. В условиях очень высокой влажности мокрые вещи вообще не просыхают. В ближайшие дни ему придется столкнуться с массой трудностей.

Спустя час мы покидаем гостеприимный дом Саймона и длинной колонной направляемся в сторону реки. Такое впечатление, что провожать нас собралась вся деревня.

До отказа нагруженная лодка, полная вещей, продуктов, бутылок с водой и людей, начинает свой путь против течения реки. Старый мотор то и дело глохнет. Ко всему прочему река в этом месте довольно мелкая, и наше весьма тяжелое плавсредство время от времени садится на мель. В таких случаях мужчины прыгают в воду прямо в одежде, с сигаретой в зубах, и, словно герои картины «Бурлаки на Волге» на папуанский манер, тянут лодку, медленно приближая нас к заветной цели. Путь по реке занимает более часа.

Дождь немного стих, но все еще накрапывает. В такую жару он кажется даром богов, но только не для нашей техники. Для аппаратуры это настоящая катастрофа. Камера то и дело запотевает изнутри и дает сбои в работе.

Первая деревня, которую мы видим, состоит всего из одного дома. В нем живет одна семья. Они приглашают нас обогреться и отобедать с ними.

Олфит, наш проводник, шепчет мне на ухо: «Ольга, имей в виду, в здешних краях отказываться от предложенного угощения — верх неприличия». Изрядно проголодавшись и предвкушая что-то мясное, поджаренное на костре, я судорожно сглатываю слюну. В мыслях я уже представляю себе поросенка на огне. И совершенно зря...

Поднявшись на высоту пятнадцати метров по хлипкой лестнице, связанной из ветвей и травы, мы оказываемся в столь же хрупком домике на опорах, наполненном зловонным запахом. На обед — игуана, явно не первой свежести. Завернутая в пальмовые листья туша томится на углях. Такое ощущение, что в процессе готовки тошнотворный запах только усиливается. C трудом сдерживая отвращение, я запечатлеваю происходящее на камеру. Не в силах оставаться здесь дольше, умоляю Олфита придумать предлог для продолжения нашего пути в глубь дождевого леса.

Хозяин и глава семейства Синдек Сапуру хоть и недоумевает, почему гости так скоро засобирались в путь, но вызывается нас проводить. По дороге он делится со мной воспоминаниями детства: «Я еще помню, как мои родители ели других людей. В те времена это было в порядке вещей. Короваи всегда строили свои дома высоко на деревьях, а на ночь убирали лестницы, чтобы ни люди, ни дикие звери, ни лесные духи не могли пробраться в дом. Я не любил своего отца и после его смерти так и оставил тело на полу в доме, где он жил, а сам ушел в другое место. Сейчас у меня жена и две дочери. Старшая вышла замуж, но выкупа за нее я так и не получил».

За беседой я не замечаю, как усиливается дождь. Лужи растут с невероятной скоростью. Теперь уже не до разговоров. По щиколотку в мутной жиже, в насквозь промокших дождевиках, облепленные комарами, мы решительно направляемся в чащу. Точного местонахождения других семей племени короваи мы не знаем, но надеемся на интуицию наших проводников. К тому же мы ушли довольно далеко и возвращаться уже поздно.

Спустя пять часов мы выходим на широкую поляну, где расположена большая деревня, состоящая из нескольких домиков на деревьях и одной хижины, построенной прямо на земле. Промокшие и уставшие, мы просимся внутрь. После коротких переговоров и «оплаты» в виде пяти пачек сигарет нас впускают. В этих местах сигареты являются главным платежным средством при получении тех или иных услуг.

Помещение заполнено едким дымом от тлеющего костра и до отказа забито людьми.

Нам ясно дают понять, чтобы мы не рассчитывали на ночлег. Одновременно мы узнаем, что деревни, которая является нашей конечной целью, больше не существует. Точнее, формально она существует, но ее жители погибли от внезапно начавшейся эпидемии малярии.

Огорчившись, мы понимаем, что придется экстренно менять наши планы. И тут нам приходят на помощь носильщики, которые советуют посетить другой клан — Дамбула, находящийся всего в нескольких часах пути. Мы принимаем решение незамедлительно отправиться в путь, поскольку близится вечер.

Измученные, голодные и промокшие насквозь, мы с трудом замечаем в сумерках силуэты хижин на деревьях. 

Нас встречают совершенно нагие папуасы с луками и стрелами. Мы вступаем в переговоры. Десять пачек сигарет и выкуренная одна на всех «трубка мира» делают свое дело. Нам дозволено остаться в деревне на семь дней.

Так как я категорически отказываюсь спать в доме на дереве вместе со всеми женщинами клана, для лагеря нам предоставляют некое строение с крышей. Все последующие дни эта хибара, любовно прозванная нами «курятником», служила нам домом и единственным убежищем. 


Нашим героям предстоит провести много дней среди папуасов и погрузиться в ежедневный быт деревни.

Дикари

Поначалу жители деревни относились к нам настороженно, близко не подпускали. Только дети следовали за нами повсюду. Просыпаясь, мы неизменно замечали милые мордашки, заглядывающие в нашу хибару и прогоняющие от входа большую свинью Бади, которая так и норовила добраться до наших съестных запасов. Вообще, дети к нам очень тянулись. Взрослые члены племени практически не проявляют к младшим ласки, нежности, внимания. А мы общались с ними, показывали им на iPad мультики и примитивные компьютерные игры.

Между прочим, видя все это, радовались и хохотали не только маленькие члены племени, но и взрослые дикари.

Раз в несколько дней мы ходили с местными женщинами на поиски пищи животного происхождения, по пути собирая гигантские дикие огурцы и съедобных насекомых. Я всегда удивлялась тому, как лихо женщины клана ловят змей и ящериц. Вечером эти «лакомства» подавались к импровизированному столу на «тарелочках» из пальмовых листьев. Ну а на десерт вместо молока и сладостей наши папуасы ели гигантских личинок «улат сагу» (ulat sagu — английское название, noun — на языке короваев). Этих личинок аборигены собирают под корой саговых пальм, срубленных тремя месяцами раньше. Таким образом, деревья становятся своеобразной фермой для выращивания насекомых.

Олфит уговаривает нас попробовать лакомство, утверждая, что черви по вкусу напоминают кокосовую мякоть или даже белый шоколад. Заглатывать личинок нужно «с хвоста», предварительно откусив голову, иначе червяк способен больно укусить за язык. Я на это решиться не могу, а вот моя смелая Светлана без труда кладет одного в рот. Говорит, что по вкусу — явно не шоколад и даже не молоко, а слегка сладковатая, водянистая масса, довольно неприятная. Но наши папуасы уплетают их сырыми и жареными за обе щеки, а заодно едят и других жуков, с крылышками и лапками, называемых kheipt. И все же, по мнению самих дикарей, наиболее вкусные личинки — noun, так как эти черви питаются молоком саговой пальмы.

Саговая пальма — главное дерево для племени короваи. Аборигены используют ее для строительства хижин и делают из пальмовых листьев женские юбки cawat. Кроме того, мякоть пальмы измельчают в труху при помощи тупых дубинок, затем промывают дождевой водой, собранной прямо с земли, и она превращается в вязкую массу, напоминающую мокрую муку. Из нее короваи пекут лепешки. Любопытно, что возраст пальмы, пригодной для еды, должен составлять не менее 20 лет.

Без преувеличения, продолжительность жизни деревни напрямую зависит от наличия саговых деревьев в районе. Как только туземцы вырубают все пальмы в округе, то подыскивается место для строительства нового поселения. Как правило, местные жители делают это с периодичностью раз в семь лет. Честно признаюсь, что избежать поедания предложенного лакомства мне не удалось. На вкус лепешки напоминают жареную муку.

Мясо крупных животных, в том числе домашних, короваи едят редко. Во-первых, не так легко в лесу поймать дичь, а во-вторых, свинья на местном рынке стоит около 800–5000 долларов США. Сумма для аборигенов неподъемная.

На шестой день проживания в клане мы услышали историю одного юноши, который уже несколько лет влюблен в местную девушку, но не в состоянии заплатить за нее выкуп, состоящий из змеи, зверька кускуса, ожерелья из собачьих зубов и свиньи. Пожалев юношу, мы скинулись на самого дешевого поросенка, которого купили на следующий день в соседнем клане и незамедлительно доставили в нашу деревню, заботливо привязав к длинной палке.

 

Пир

Жители нашей деревни решили не откладывать праздник и засуетились, выкапывая яму для приготовления поросенка. Мать невесты побежала примерять подаренное ожерелье, а дети принялись играть с тушкой мертвого кускуса.

Вообще, дети здесь предоставлены сами себе и нередко изобретают довольно опасные игры. Например, в качестве качелей они используют ветви деревьев, порой залезая очень высоко и при падениях получая тяжелые травмы. Они самостоятельно разводят костры при помощи сухого хвороста и палочки и, играя с огнем, нередко получают ожоги. А любимая их забава — игры с острым мачете. После этого уже не удивляют цифры статистики: детская смертность на Папуа достигает 65%. 

Честь убить свинью выстрелом из лука достается старейшине клана, который легко справляется с этой задачей. Затем все мужчины деревни приступают к разделке туши. Делают они это при помощи одних лишь бамбуковых палочек. Далее готовые куски мяса кладутся в яму, застланную ветвями саговой пальмы. Сверху мясо накрывается травой, на которой размещаются раскаленные камни. Затем новый слой мяса, снова трава и снова камни.

Туша томится в течение часа. Все это время тощие, вечно голодные деревенские собаки буквально сходят с ума от дурманящего запаха ароматного мяса. То и дело они бросаются к яме в надежде урвать хоть что-то. Но аборигены непреклонны и отшвыривают бедных животных в сторону. Взвизгивая то ли от боли, то ли от досады, собаки отбегают, но ненадолго.

Честно говоря, нам и самим надоело «баночное» мясо, и мы, словно завороженные, жадно ловим носом восхитительные ароматы. От туши нам достался приличный кусок, который уже томится в кастрюльке, в соусе из приправ, под присмотром заботливого Олфита.

Приготовленное мясо делится между всеми жителями деревни. Самые вкусные куски получают мужчины. Женщинам достаются субпродукты: голова, кишки, копыта. Их вверяют в руки самой взрослой даме, которая быстро складывает пищу в сумочку, сплетенную из листьев все той же саговой пальмы, и уносит в женский домик. 

Их Нравы

Быть женщиной племени короваи нелегко. Девочки выходят замуж в 11–12 лет, как только у них начинаются менструальные кровотечения. Девочки и девушки проводят «критические дни» в одиночестве, отселяясь в отдельный дом и очищая себя листьями. Еду им приносят другие женщины. Рожают они также в одиночестве и самостоятельно перерезают пуповину бамбуковым ножом. В случае смерти супруги ее муж придет забрать ребенка. Если рождаются близнецы, то мать должна убить второго рожденного малыша: короваи считают, что он — сын призрака. 

Мужчины и женщины живут в разных домах. Мужской дом называется luop. Он строится на высоте двадцати и более метров, на его сооружение уходит около трех дней. Женский дом — khaim — располагается на высоте не более девятнадцати метров. Так высоко хижины строят для того, чтобы в них не могли пробраться враги — например, супруг чужой жены, похищенной мужчиной этого клана.

Костры здесь разводят прямо на полу. В случае атаки камни, лежащие в огне, незамедлительно обрушиваются на головы нападающих. 

Женщины, одомашненные животные и маленькие дети живут вместе. Короваи не делают обрезание, но после шести лет мальчики должны ночевать в мужском доме. Для совокупления короваи уходят в лес.

Из одежды мужчины используют только лист дутамона, в который тщательно заворачивают компактно спрятанный в кожу пенис. Говорят, это очень болезненный процесс, но смысл его я объяснить не берусь.

...Не успели мы свыкнуться с обычаями жизни в деревне короваев, как на нашу долю выпало новое испытание, по сравнению с которым все прошлые показались несущественными. Нас похитили. 

После недели мирной жизни в затерянной в глубине джунглей деревне папусов, жизнь путешественников оказывается под угрозой.

Не могу поверить своим глазам и ушам, я как будто со стороны смотрю фильм, где все мы по какому-то странному стечению обстоятельств являемся главными героями. Мысли в голове путаются, то ли от страха, то ли от злости я кричу и жестикулирую. Я совершенно не узнаю свой голос. Вообще, вся сцена напоминает сюрреалистическую картину, в которой все иллюзорно: ровно по центру нашей небольшой хижины, прямо на полу сижу я, по правую руку — Светлана, чуть поодаль — Влад, напротив — Олфит и сопровождающий нас гид с Бали, а также шесть абсолютно голых мужчин, настроенных весьма агрессивно и требующих огромную сумму денег за нашу жизнь! Сложно поверить, что всю прошлую неделю мы жили душа в душу с членами племени короваи, а сегодня они угрожают нам расправой, если до утра я не найду денег.

Первая эмоция, которую я испытываю, — ярость. Да как они смеют так себя вести после всего, что мы для них сделали и им принесли? Но при этом я понимаю, что аборигены требуют ровно ту сумму, которая, аккуратно завернутая, лежит на самом дне моего рюкзака. Копейка в копейку. Выходит, что все те дни, когда мы уходили с племенем добывать еду, кто-то «осматривал» наши личные вещи?

Гнев туманит мой разум, и все же я четко и хладнокровно даю ответ: «Таких денег у нас нет, а если бы и были, с чего бы мне отдавать их вам просто так? У нас был договор на другую сумму, и я, в принципе, рассчитывала вас отблагодарить за душевный прием и все те дни, что мы провели вместе. Но теперь я еще подумаю, делать это или нет. Предлагаю сделку! Вместо требуемой суммы я дам вам именно ту... Нет. Уже меньше, чем планировала дать изначально. Это и будет выкуп. У вас есть время поразмыслить над предложением. Ровно 40 минут. Потом мы встретимся снова». Я вижу, как полные отчаяния глаза Олфита еще больше расширяются от страха. Теперь я уже не узнаю того храброго мужчину, который так уверенно прокладывал маршрут сквозь ядовитые джунгли.

Совершенно подавленным голосом на английском языке Олфит начинает извинительную речь, сообщая, что он впервые сталкивается с таким откровенным невежеством местных по отношению к туристам, и для него все это так же неожиданно, как и для меня. Он хотел бы хоть как-то использовать свой авторитет для решения проблемы, но, к сожалению, его здесь никто не слушает. Перед тем, как прийти сюда, он отчаянно пытался отговорить мужчин от столь опрометчивого шага, но они пообещали его убить, если он вмешается. Вдобавок ко всему оказалось, что члены племени не сами додумались потребовать с нас выкуп: каждый раз, когда мы уходили в лес, в селении оставались наши носильщики. Они-то и предложили эту идею. И теперь нас только пятеро против целого племени и жадных до денег мужчин из деревни.

Олфит с трудом переводит все то, что я прошу его сказать. Короваи нервно ругаются между собой, кричат на нашего проводника. В пылу ссоры один из них с невероятной силой ударил своего сына кулаком в живот, когда тот попытался подойти к отцу. Малыш кубарем откатился в сторону и со слезами вылетел из нашего «курятника». Я все отчетливее осознаю: то, что происходит вокруг, — не сцены из кинофильма, а жестокая реальность. Видимо, мы действительно попали в беду.

Злобно крича и активно жестикулируя, аборигены удаляются. Спокойно, насколько это возможно, я спрашиваю Олфита о серьезности нашего положения. Со слезами на глазах он отвечает: «Ничто им не мешает исполнить обещанное. В этих местах нет полиции. Даже если нас и начнут здесь разыскивать, то вряд ли хоть кто-нибудь признается, что нас видел. Тут не принято совать нос в чужие разборки. В Новой Гвинее стычки между этническими группами происходят довольно часто, и большинство из них заканчивается трагически. Мы находимся посреди джунглей, так что бежать нет смысла. Против нас двадцать крепких мужчин со стрелами и мачете. Судя по всему, одурманенные жаждой наживы, они от своего не отступят».

Что же делать? Где гарантия, что нас отпустят, если я пойду на поводу у шантажистов и отдам им все деньги? Олфит отвечает, что гарантии нет. Но он обещает остаться с нами и, если короваи вознамерятся исполнить свои угрозы, сделает все возможное, чтобы нас защитить. Олфит отправляется в хижину, где в этот момент местные мужчины бурно делят «шкуру неубитого медведя». Он хочет быть в курсе того, что происходит, и хоть как-то попытаться воздействовать на ситуацию. За ним уходит и наш сопровождающий с Бали.

На улице стремительно темнеет, к тому же громыхает и льет как из ведра. Ну и ситуация! Нужно придумать план действий на случай, если дело примет наихудший оборот. Побег? Безрассудство. В ночи, в дождь, через ядовитые джунгли, от племени, которое знает каждый закуток этой местности, — нет, это не вариант. По реке? Слишком сильное течение и мутная вода. Множество острых коряг и веток изрежут тело, словно миллионы острых кинжалов. А кроме того, ходят легенды об огромных крокодилах, населяющих эти воды. И все же река — это шанс на спасение. Ведь туземцы безумно боятся воды. К тому же этот приток выведет нас в основное русло.

Обсудив эту идею, мы принимаем решение в случае крайней опасности бежать к реке. Достаем все карты памяти из моих камер и камеры Влада. Теперь это не только ценный материал, но и доказательства, ведь момент требования выкупа мы тоже сняли на камеру. Я раздаю паспорта, которые до этого хранились у меня в рюкзаке. Мы герметично упаковываем их в пакеты. Таким же образом пакуем все ценные вещи, включая ноутбук, с уже слитым в него материалом. Если нам придется разделиться, кто-нибудь наверняка спасет съемки и сможет рассказать о том, что здесь случилось.

Наши заговорщические действия внезапно прерывает сопровождающий с Бали, который словно вырастает из темноты джунглей. Насквозь мокрый, с искаженным от страха лицом, он шепчет: «Ольга, возьмите спутниковый телефон, если они его у нас найдут, то непременно убьют. Я не знаю, сколько в нем зарядки, и он не везде ловит, но вдруг вам удастся до кого-нибудь дозвониться».

Как я могла позабыть про телефон?! А ведь это и есть тот шанс, который нам сейчас столь необходим. С благодарностью я беру телефон, прячу его во внутренний карман жилетки и тут же принимаю решение отправиться в джунгли, чтобы найти место, где есть связь. Вдвоем с балийцем, без фонаря и какого-либо другого источника света, не произнося ни звука, чтобы не привлечь внимание разъяренных мужчин, под проливным дождем мы отправляемся в лес в поисках сети. В этот момент я уже не думаю об опасных змеях, пауках и сколопендрах, в голове крутится лишь одно: «Я должна привести помощь».

Дорога каждая минута. Во-первых, я боюсь, что нас вот-вот обнаружат и отберут единственную надежду на спасение, во-вторых, дождь может намочить и вывести из строя телефон. Вскоре на табло увесистого аппарата появляются два деления. Связь поймана! Не раздумывая, я набираю номер нашего туроператора. Из трубки раздается заспанный голос. Я быстро объясняю, что мы дошли до конечной запланированной точки маршрута и сейчас находимся в племени Дамбула. Туземцы требуют у нас выкуп, угрожая расправой. Голос в трубке встревоженно спрашивает: «А что могу я здесь сделать?» Я прошу: «Сделайте хоть что-нибудь! Свяжитесь с российским консульством или посольством, да с любым представительством, расскажите им, что российские граждане попали в беду. Свяжитесь с нашими семьями — они должны знать, где мы. Давайте так: если через два часа мы не выйдем на связь, то вы сделаете все то, о чем я попросила».

Закончив разговор, я оборачиваюсь и вижу наполненные слезами глаза нашего сопровождающего. Он слышал весь разговор и понял, что помощи не будет. Балиец шепчет: «У меня дети». Глядя ему в глаза, я отвечаю: «У нас у всех дети. Я обещаю, что с тобой ничего не случится. Я вас сюда привела, я за вас отвечаю. Мы все вернемся домой». 

Время тянется мучительно долго. Влад пытается найти слова, чтобы нас приободрить, Светлана сидит молча, в гордом смирении: от природы, а может, закаленная тяжелым жизненным опытом, она вообще не подвержена приступам паники. Я решаю поговорить с членами племени. Обещанную сумму денег мы делим на две части: первую планируем отдать сегодня, а вторую — через два дня у трапа самолета. Таким образом, мы сможем хоть сколько-нибудь обезопасить наш уход. Конечно, мысли туземцев предугадать невозможно, но я все же отчаянно верю, что толика разума присутствует в их головах, и она восторжествует над бездной безрассудства.

Я начинаю готовиться к переговорам. В черный мешок складываю деньги, на дне прячу нож — вдруг кто-то из членов племени решится ударить и меня? Перед уходом мы договариваемся: если Светлана и Влад услышат мои крики, пусть не геройствуют, а бегут к реке. Там и встретимся.

Влад долго не соглашается с тем, что не может пойти со мной. Я же считаю, что ему необходимо остаться здесь и позаботиться о Светлане. В кромешной тьме, под дождем, с черным мешком, на дне которого лежит острый нож, я иду в крошечный сарай, служивший нам кухней. Сердце бешено колотится. Здесь собрались все носильщики и мужская часть племени, а также изрядно уставший Олфит. Когда я появляюсь на пороге, мужчины замолкают.

В этих местах принято делать дела, пуская трубку по кругу или выкуривая крепкие местные сигареты, это было предложено и мне. Отказаться — верх неприличия. Из двух зол я выбираю меньшее — беру сигарету, а ведь я совсем не курю и на дух не переношу табак. Закуриваем. Я начинаю речь и сама не узнаю свой голос: «Мы пришли к вам с миром, мы спросили разрешения поселиться у вас. Мы жили с вами, выполняя все, что ежедневно делают члены племени. Заботились и лечили ваших детей. Отдали вам все лекарства и необходимые вещи. Мы помогли устроить свадьбу одному из ваших ребят. Мы были открыты, дружелюбны и искренни в проявлении любви. Я не понимаю, почему после всего этого вы собираетесь нас убить? И пришли мы сюда, чтобы всем рассказать о вас, вашей жизни и ежедневных проблемах, с которыми вы сталкиваетесь. Чем же мы заслужили подобную ненависть с вашей стороны?» Олфит медленно и вдумчиво переводит речь, правда, немного смягчая ее, дабы не вызвать еще большей ненависти. Все это время моя левая рука сквозь ткань мешка сжимает рукоятку ножа.

Мужчины снова заводятся. Стоит невыносимый гул, кажется, что стены помещения, словно тиски, сжимают мою голову. Олфит объясняет мне, что носильщики давят на аборигенов, чтобы те требовали сумму, значительно выше оговоренной. Местные в растерянности и не знают, что делать. Я стою на своем: ни копейкой больше. В итоге я получаю согласие, и наш проводник, дабы отметить и скрепить сделку, предлагает нам помолиться духам леса.

Взявшись за руки, мы образуем круг, где в центре — я и старейшина племени. В этот момент в сарай врывается взволнованный Влад. Я вижу, как испуг в его глазах сменяется удивлением, а затем облегчением, он понимает, что ситуация разрешилась положительно. Но ведь это еще далеко не конец — впереди длинная ночь.

В этот вечер мы отказываемся от ужина. У Олфита тоже нет никакого желания возвращаться в сарай, где до сих пор скандалят мужчины, к которым теперь присоединились еще и женщины. Они снова что-то громко обсуждают, крича друг на друга. Мы решаем нести дежурство и спать по очереди. Если туземцы захотят нам как-то навредить, то наверняка сделают это ночью. Я не сплю и слежу за любыми передвижениями вокруг нашего сарая.

Через пару часов крики стихают. Женщины с детьми уходят в лес, зачем-то перед этим выгнав всех собак из своих домиков на деревьях. Теперь животные, сбившись в голодную свору, жадно рыщут в поисках съестного вокруг нашего «курятника».

Я настороженно прислушиваюсь к каждому шороху — нельзя же позволить членам племени застать нас врасплох! Вместе со мной не спят Олфит и Влад. Несколько раз за ночь я выхожу в туалет, каждый раз оборачиваясь и встречая грозный взгляд часового, внимательно следящего за нами. Где-то под утро, часа в четыре, прямо перед входом в наш сарай раздается страшный вой. Более 15 собак воют громко, слаженно, почти в унисон, словно от боли. Надо сказать, что вой местных животных сильно отличается от завываний наших одомашненных собак — он, наверное, больше походит на волчий. Я пытаюсь отогнать черные мысли и забыть деревенские легенды, гласящие, что собаки воют под домом к покойнику.

К рассвету мы все уже на ногах. Дождь так и не прекратился, но он больше не имеет никакого значения. Сейчас главное — унести ноги и как можно скорее добраться до деревни. Так быстро и слаженно, без завтрака и чая, мы еще никогда не собирались, но ни у кого из нас не было ни малейшего желания задержаться здесь хотя бы на мгновение. Обратно мы летели, словно на крыльях наших ангелов. Мы неслись через ядовитые джунгли, невзирая на лужи, грязь, овраги и нескончаемый дождь. И все это время по нашим следам шли мужчины племени. 

Мокрые, замерзшие, безумно голодные, к вечеру мы добрались до домика Саймона. Не знаю как, но он уже был в курсе событий и, приняв нас, тут же запер входную дверь на засов. В этот раз дом не был полон гостей, хотя некоторые носильщики все еще были с нами. Переодевшись в сухое и изрядно подкрепившись, мы разошлись спать. Под убаюкивающий шум дождя и мужского храпа я наконец-то позволила себе расслабиться и провалилась в сон. 

На следующее утро в Индонезии праздновали День независимости. Выспавшиеся, отогревшиеся, мы заметно повеселели и решили вечером прогуляться по деревне, тем более что все вокруг было спокойно, и ничто не предвещало беды. Деревня гудела. На главной улице мужчины соревновались в меткости, закидывая кольца на жестяные банки. Напротив было сооружено некое подобие кинотеатра, где собрались почти все жители деревни: дикари с огромным удивлением смотрели на экран. В этой толпе мы встретили и членов враждебного нам племени. 

Вот и настало долгожданное утро следующего дня — дня окончания всей нашей эпопеи. Праздник был еще в самом разгаре, когда мы с вещами стояли у взлетной полосы. Вдруг раздались крики, и все население деревни начало стекаться к дому убитых миссионеров. За толпой отправились и мы. Через мгновение стало понятно, что явилось причиной шумихи: «наши» короваи не поделили что-то с местными коромбай и теперь, выхватив луки, грозились их убить. Однако те не собирались сдаваться без боя, конфликт в любой момент мог перерасти в бойню.

В этот момент в облаках показался наш крошечный самолет, и мы с облегчением вздохнули. Наконец-то все наши злоключения завершились хэппи-эндом.

 

P.S. Все события, описанные в этой истории, основаны на реальных событиях, произошедших в моей жизни во время экспедиции в Новую Гвинею в августе 2014 года. Все персонажи и имена настоящие. Фильм, который мы сняли там, сейчас находится в стадии монтажа. Надеюсь, эта статья поможет избежать ошибок путешественникам, отправляющимся в дебри этой малоизученной части света, а также послужит уроком любителям одиночных путешествий.